Serge (xgrbml) wrote,
Serge
xgrbml

Про жареного индюка

Прочитал я тут в русском переводе книгу Дж.Роулинг "Сказки барда Бидла". Сказки, на мой вкус, довольно слабые, кроме самой последней: она мне напомнила другую сказку, которую я любил в детстве. Удивительным образом эта сказка нашлась в сети.

Автор — Б.Травен, называется "Третий гость". Опубликована в журнале "Вокруг Света", 1967, № 7. Сокращенный перевод с немецкого М.Бахрех. Для публикации в ЖЖ я позволил себе дополнительно сократить текст. Файл взят отсюда.

Всех поздравляю с наступающим новым годом!

Б.Травен

Третий гость

Макарио, деревенский дровосек, отец одиннадцати вечно оборванных, хнычущих от голода детей, лет двадцать вынашивал и лелеял в своем сердце одну-единственную мечту. Ему страстно хотелось не богатства, не добротного дома взамен покосившейся старой хижины, где он ютился с семьей. Предметом пылких вожделений дровосека был жареный индюк, которого ему хотелось съесть целиком, уединившись в лесной глуши, вдали от голодных ребятишек.

Никогда не доставляя утробе полного удовольствия, он должен был каждое утро, и в будни и в праздники, на рассвете покидать свое жилище, отправляться в лес и с наступлением темноты притаскивать на спине вязанку нарубленных дров.

Эту вязанку он продавал за серебряный грош. Правда, в ненастную погоду ему иной раз удавалось вырубить и два. А для его жены, прозванной в деревне Печальноглазой и одетой еще беднее, чем ее муж, два серебряных гроша означали целое состояние.

Возвратившись после захода солнца домой, он со вздохом сбрасывал свою ношу, проходил, шатаясь, в хижину и шумно валился на низкий, грубо сколоченный стул, который кто-нибудь из детей проворно пододвигал к такому же грубо отесанному столу. Потом клал обе руки на стол и говорил:

— Ах, жена, как же я устал и проголодался! Что у нас сегодня на ужин?

— Черные бобы, — отвечала жена, — зеленый перец, соленые маисовые лепешки и чай из лимонных листьев.

Обед-то был всегда одинаков, без малейших изменений. Он это знал и спрашивал только для того, чтобы сказать что-нибудь и чтобы дети не думали, будто он немой, как животное. Когда перед ним ставилась еда в глиняных мисках, он обычно спал глубоко и крепко, и жена вынуждена была его расталкивать и напоминать: «Муженек, ужин на столе». Потом он возносил молитву: «Благодарим тебя, господи, за бобы, которые ты нам послал» — и начинал трапезу. Но, едва проглотив несколько ложек, чувствовал, что одиннадцать голодных ребят настороженно следят, все ли он съест, надеясь, что и для них останется еще хоть по крохотной второй порции, потому что первая была такой скудной... И он переставал есть и пил только чай из лимонных листьев. И когда опорожнял глиняный кувшин, вздыхал глубоко и произносил грустным голосом: «О боже милосердный, если бы всего лишь один-единственный раз в моей унылой жизни заполучить жареного индюка. Тогда я бы умер счастливым и мирно покоился в могиле до страшного суда!»

Дети столько раз слышали эти причитания, что никто уже не обращал на него внимания. Эти слова представлялись им отцовской благодарственной молитвой после ужина. С таким же успехом он мог бы просить о тысяче золотых песо.

Супруга Макарио, самая преданная и самоотверженная спутница жизни, какую только может пожелать мужчина, понимала, как тяжко он трудится, чтобы содержать семью, как сильно он, на свой лад, любит ее и детей, и принялась по крохе копить из тех жалких грошей, что получала за всякие мелкие услуги от деревенских жителей, таких же бедняков, как и она.

После долгих трех лет, показавшихся ей вечностью, она могла, наконец, прицениться к самому жирному индюку на базаре. Без ума от радости и счастья, она принесла птицу, когда детей не было дома, и запрятала так, чтобы никто не увидел. Ни слова не сказала она, когда муж, измученный и голодный, вернулся домой и, как всегда, вымаливал у небес жареного индюка.

Если когда-либо при поджаривании индюка, заботливо выбранного для изысканной трапезы, чистейшее чувство счастья и радости окрыляло душу и руки поварихи, то это был именно такой случай. Она провозилась всю ночь напролет, чтобы индюк поспел как раз за час до восхода солнца.

Утром Макарио рано встал, подкрепился убогим завтраком, торопясь на работу. И когда он на секунду задержался в дверях, вглядываясь в туманную серость наступающего дня, жена подошла и встала перед ним. Она протянула ему старую корзинку, в которую был уложен аппетитно приправленный жареный индюк, аккуратно завернутый в зеленые банановые листья.

Макарио отыскал в лесной чаще укромное местечко и, почувствовав сильный голод, собрался в свое удовольствие полакомиться индюком. Расположившись поудобнее на полянке, он со вздохом несказанного блаженства прислонился к стволу могучего дерева, вытащил из корзинки индюка, разостлал перед собой на земле крупные свежие банановые листья и возложил на них птицу таким движением, точно совершал жертвоприношение богам.

После пира он предполагал проспать остаток дня, устроить себе подлинный праздник, первый за всю жизнь.

В ручье он ополоснул руки, и теперь все было подготовлено именно так, как полагается в столь праздничном случае.

Он было крепко взялся левой рукой за грудку индюка, а правую решительно занес, чтобы оторвать жирную ножку, как вдруг заметил перед собой, не далее, чем за четыре шага, пару ног. К великому его удивлению, перед ним стоял пышно разодетый кавалер. На кавалере было сомбреро невообразимых размеров, причудливо изукрашенное золотым позументом, короткая кожаная куртка, так богато, как только можно себе представить, расшитая золотом, серебром и разноцветным шелком. По краю черных штанов, от пояса до тяжелых шпор из чистого серебра, было нацеплено множество золотых монет, которые, как только франт завел с Макарио разговор, чарующе зазвенели. Усы у кавалера были темные, а бородка клинышком, точно у козла, глаза черные, как смоль, тесно посаженные и колючие, словно иглы.

Когда взгляд Макарио поднялся к лицу кавалера, с узких губ незваного гостя сорвался хохот, исполненный коварства. Кавалер заговорил металлическим голосом:

— Что, если бы ты, дружище, уделил добрый кусок твоего вкусного индюка голодному рыцарю? Я не слезал с седла всю ночь и сейчас умираю с голоду. Пригласи меня, пожалуйста, во имя преисподней, к своему завтраку.

— Дело вовсе не в завтраке, — прервал его Макарио. Он так вцепился в своего индюка, словно боялся, что птица вот-вот упорхнет. — Это мой праздничный пир, который я ни с кем не собираюсь разделять. Понял?

— Я отдам тебе свои шпоры, если ты уделишь мне жирную ножку, которая как раз у тебя в руке, — гнул свое кавалер и облизнул губы тонким языком, который, если бы был раздвоен, мог принадлежать змее.

— Ни к чему мне твои шпоры, будь они железные, медные, серебряные, золотые или даже бриллиантовые, потому что нет у меня коня, на котором я мог бы гарцевать.

— Ладно, тогда я отрежу все золотые монеты, нацепленные на мои штаны, и отдам их тебе за половину грудки твоего индюка. Что ты скажешь на это?

— Эти деньги не принесут мне счастья. Если я захочу потратить хоть одну из твоих монет, меня тут же бросят в тюрьму и будут пытать до тех пор, пока я не признаюсь, где ее украл.

Не обращая более внимания на посулы кавалера, Макарио собрался было отделить ножку индюка от тушки и, наконец, приступить к еде, как незнакомец снова помешал ему:

— Так послушай-ка, мой милый друг!..

Тут Макарио сердито прервал его:

— Так послушай-ка уж лучше ты, что я тебе скажу! Ты мне не друг, и я тебе тоже. Понял? А теперь убирайся назад в преисподнюю, откуда ты явился, и не мешай мне спокойно справлять мой праздничный пир!

Франт скорчил мерзкую гримасу, испустил проклятие и заковылял восвояси, браня на чем свет стоит весь человеческий род.

Макарио глянул ему вслед, покачал головой и пробормотал:

— Кто бы поверил, что в этом лесу встретишь такое чудище? Всякие, однако, бывают создания на белом свете!

Он вздохнул, взялся, как прежде, левой рукой за грудку индюка, а правой решительно ухватил одну из упитанных ножек. И снова он увидел перед собой пару ног, и как раз на том самом месте, где всего полминуты назад стоял кавалер. Ноги были всунуты в простые мокасины, истоптанные, как будто их владелец проделал долгий и трудный путь. Макарио поднял глаза и увидел доброе лицо, обрамленное негустой бородой. На путнике были очень старые, но опрятные белые холщовые штаны, рубаха из той же материи, и выглядел он почти так же, как индейские крестьяне в округе.

Но глаза путника накрепко притягивали взгляд Макарио, и дровосеку почудилось, что в сердце этого усталого пилигрима заключено все добро и любовь земли и неба. Голосом, прозвучавшим словно отзвук далекого органа, путник сказал:

— Поделись со мной, добрый сосед, как я бы поделился с тобой. Я голоден, очень голоден, посмотри, дорогой брат, какой долгий путь лежит позади меня. Пожалуйста, дай мне ножку индюка, которую ты держишь, и я тебя благословлю за это. Всего лишь ножку, ничего больше. Она утолит мой голод и придаст новые силы, ибо долог еще мой путь к дому отца моего.

— Путник, — сказал Макарио, — ты очень добрый, самый добрый из всех, кто когда-нибудь был, есть или будет на свете.

Макарио произнес эти слова, точно молитву перед иконой пресвятой девы.

— Так умоляю тебя, мой добрый сосед, дай уж мне половину грудки твоего индюка. Целиком она тебе ведь все равно ни к чему!

— О дорогой мой пилигрим! — торжественно заговорил Макарио, словно бы обращался к архиепископу, которого никогда не видел и знать не знал, но почитал величайшим из великих на земле. — Пожалуйста, пойми меня. Этот индюк дан мне целиком. И если я кому-нибудь отдам хоть крохотный, не больше ноготка, кусочек, это уже будет не целый индюк. По целому индюку тосковал я всю жизнь, и если теперь, после того, как я заполучил его, не воспользуюсь им, это разобьет счастье моей доброй, любящей жены, которая от всего отказывалась, чтобы сделать мне такой богатый подарок. Поэтому заклинаю, мой господин и учитель, пойми мои чувства, молю тебя, пойми бедного грешника!

Путник взглянул на Макарио и сказал ему:

— Я понимаю тебя, Макарио, мой брат и добрый сосед, я понимаю тебя очень хорошо. Будь благословен во веки веков и ешь с миром своего индюка. А теперь я пойду, и когда в деревне буду проходить мимо твоей хижины, благословлю твою добрую жену и всех твоих детей. Прощай!

Макарио провожал путника взглядом до тех пор, пока мог его видеть, потом покачал головой и сказал про себя:

— Очень жалко мне его. Он такой усталый и голодный. Но я же просто не мог иначе.

Поспешно схватился он за ножку птицы, чтобы отделить ее от тушки, и, наконец, начать вожделенный пир, и тут снова увидел перед собою пару ног. Они были обуты в старомодные сандалии, и Макарио подумалось, что это, наверно, какой-нибудь чужеземец из дальних стран. Потому что никогда прежде не приходилось ему видать таких сандалий.
Он поднял глаза и увидел перед собой самое голодное лицо, какое только можно представить. Незнакомец опирался на длинный посох. На лице его не было кожи, оно состояло только из костей. Из костей, лишенных плоти, были также и руки и ноги нового гостя. Его глаза казались черными дырами, глубоко просверленными в черепе. Во рту виднелись два ряда крепких зубов, а губ не было вовсе.

Одет был странный посетитель в вылинявшую голубовато-белую хламиду. На изрядно потрепанном поясе, перехватывающем одеяние чужестранца, болталась на обрывке веревки поцарапанная коробка красного дерева, в которой внятно тикали часы. И эта коробка на поясе вместо песочных часов сначала сбила Макарио с толку. Поэтому он не сразу узнал нового гостя.

Тут чужеземец начал говорить. Голос его походил на стук палки о палку.

— Я очень, очень голоден, кум, очень голоден!

— Правду ты говоришь, я это по тебе вижу, кум, — согласился Макарио, изрядно напуганный ужасным обликом чужеземца.

— Так как ты сам видишь это и ничуть не сомневаешься в том, что я нуждаюсь в пропитании, то, мой дорогой, хоть ножку индюка ты не пожалеешь отдать мне?

Макарио испустил вопль отчаяния, сцепил и беспомощно заломил руки.

— Ну ладно, — сказал он, наконец, голосом, дрожащим от печали, — где уж смертному тягаться с судьбой? Ничего не поделаешь. Она меня все-таки скрутила. Ну, ладно, кум, чего уж тут, отращивай себе брюхо! Половина индюка твоя — и ешь на здоровье!

— О, вот это славно, кум! — сказал Голодный, сел на землю против Макарио и сделал такое движение челюстями, словно попытался ухмыльнуться или засмеяться.

— Я сейчас разделю птицу пополам, — сказал Макарио. Он очень торопился, опасаясь, что может внезапно появиться еще какой-нибудь посетитель и сократить его долю на целую треть. — Отвернись, пока я буду разрезать индюка. Потом я положу между половинами топор, и ты скажешь, какую хочешь — ту, что около рукоятки, или ту, что около лезвия. Согласен, Костлявый?

— Вполне, кум.

Так они вместе пировали. И славный это был пир, приправленный умными речами гостя и веселым смехом хозяина.

— Как это получилось, — спросил гость, обгладывая крепкими зубами индюшачье крылышко, — что ты мне уступил даже половину своего индюка, в то время как незадолго до того дьяволу и богу отказал в гораздо меньшей порции жаркого?

— Ну, ладно, — решился Макарио, — я тебе сознаюсь. По чести сказать, кум, когда я тебя вот так увидел перед собою, мне тут же стало ясно, что у меня вряд ли осталось веку полакомиться хоть ножкой. Не говоря уж о целом индюке. Тут я подумал: «Пока он ест, я тоже буду есть», — и разделил индюка пополам.

— Клянусь великим Юпитером, кум, ты — светлая голова и большой хитрец! Давненько я не встречал человека, который бы оказывался таким умным и находчивым, когда бьет его последний час. Воистину ты заслуживаешь, чтобы я избрал тебя для одной маленькой должности, которая внесет некоторое развлечение в мое одинокое существование. Я хочу сделать из тебя доктора, великого доктора. Ты затмишь всех ученых медиков, которые всегда стремятся подстраивать мне мерзкие каверзы и воображают, будто могут обойти меня. Ну так вот, быть тебе доктором, и обещаю, твой индюк окупится миллион раз.

— Посидим-ка опять, кум, на том месте, где мы пировали, — сказал гость. Костлявый протянул Макарио флягу и объяснил: — Одна капля этой влаги излечит любую болезнь, и когда я говорю «любую болезнь», то подразумеваю все недуги, которые считаются смертельными. Но слушай и хорошенько запоминай, кум. Когда иссякнет последняя капля твоего лекарства, придет конец и твоей исцеляющей силе.

— Уж и не знаю, кум, — ответил Макарио, — стоит мне принимать от тебя этот подарок или нет. Знаешь ли, индюк, которым нынче мы с тобой угощались, был пределом моих желаний. Никогда не приходило мне на ум потребовать от жизни чего-нибудь поважнее.

— Ты же видишь: самая заветная мечта твоей жизни не сбылась и поныне. И если ты не расстался с мечтой купить нового индюка, то, чтобы не пришлось ждать еще три года, тебе не остается ничего другого, как заняться врачеванием.

— Об этом я как-то еще не поразмыслил. Но мне и правда во что бы то ни стало нужно раздобыть целого жареного индюка, а там будь что будет. Если это мне не удастся, я сойду в могилу несчастнейшим из всех людей на свете.

— Ну так слушай, кум, я должен тебе сказать еще кое-что очень важное, прежде чем мы окончательно расстанемся. Всякий раз, как тебя позовут к больному, ты около него заметишь меня. Но никто, кроме тебя, не будет меня видеть. А теперь крепко запомни мои слова. Если увидишь меня стоящим в ногах больного, влей одну каплю лекарства в стакан свежей, чистой воды и дай ему испить. Не пройдет и двух дней, как он снова будет здоровым и бодрым. Но если увидишь меня в головах больного, не берись лучше за лечение. Последнее слово всегда останется за мною, а тебе надлежит повиноваться и не оспаривать мой выбор.

— Я это запомню, господин! — уверил Макарио.

— Ну и прекрасно сделаешь. А теперь, кум, пора проститься. Пир был великолепный, я бы сказал «экстраординарный», если бы ты понимал это слово. И признаюсь тебе, я превосходнейше провел время в твоем обществе. Весьма обязан, кум! Тысяча благодарностей! До свидания!

— До свидания, кум! — ответил Макарио, которому чудилось, будто он пробуждается от какого-то тягостного сна.

И вот Макарио действительно стал великим врачом. Вскоре он мог уже возвести для себя настоящий дворец. Он скупил всю землю в округе и превратил ее в сады и парки. Детей своих он послал в школы и университеты даже в Париж и Саламанку. То, что обещал ему когда-то незваный сотрапезник, действительно сбылось: съеденная Костлявым половина индюка окупилась миллион раз.

Несмотря на все богатство и славу чудодейственного исцелителя, Макарио оставался честным и неподкупным. Всякого, кто хотел у него лечиться, он спрашивал, во сколько тот оценивает свое здоровье. Он позволял больным или их родственникам устанавливать цену по собственному усмотрению. Бедного старика или бедную женщину, которые не в состоянии были предложить больше, чем серебряное песо, поросенка или петуха, он лечил столь же добросовестно, как и богачей, которые иногда оценивали себя и в двадцать тысяч луидоров. Честный при установлении гонорара, он был столь же честен, применяя свое искусство. Если, оставаясь наедине с больным, он видел у его изголовья Костлявого, то открыто объявлял, что не в силах спасти страждущего. От всякого вознаграждения он в подобных случаях отказывался. Все, кто бы они ни были, примирялись с его окончательным решением без пререканий.

Если в самом начале практики ему удавалось разделять каплю пополам, то вскоре он умудрился расщеплять ее на четыре части. А потом обзавелся всевозможными приспособлениями и аппаратами, посредством которых можно было одну каплю дробить на множество мельчайших капелек. Но с какой бы бережливостью и изощренным хитроумием ни сокращал он до предела каждую дозу, лекарство все убывало и убывало с ужасающей быстротою. Он разлил лекарство по специальным флаконам из черного стекла и накрепко запечатал. Но вот он откупорил последний флакончик и однажды, к ужасу своему, обнаружил, что там всего-навсего две капли. Поэтому он решил никого больше не лечить. За это время Макарио состарился и сказал себе, что имеет право провести на покое немногие годы жизни, еще оставшиеся ему. Две последние капли лекарства он предназначил только для членов семьи, особенно для возлюбленной своей жены, которую за последние пять лет приходилось лечить уже дважды. Потерять ее представлялось ему страшным несчастьем.

Случилось, что как раз в эту пору заболел восьмилетний сын вице-короля дона Жуана Марквеса де Казафуэрте, самого высокопоставленного человека во всей Новой Испании. Вице-король слышал о Макарио, но титул, образование, высокое общественное положение обязывали его считать Макарио шарлатаном, тем более что именно так называл этого человека некий настоящий доктор, получивший ученое звание в университете. Однако мать ребенка, когда под угрозой оказалась жизнь ее сына, настаивала так упорно, что в конце концов за Макарио послали.

Вице-король, который не верил в чудеса, совершенные Макарио, обратился к нему, точно к любому другому индейцу-простолюдину:

— Удастся тебе вернуть здоровье нашему наследнику — четверть моего состояния твоя. Далее, я выдам тебе по всей форме составленный диплом, который даст тебе право повсюду в Новой Испании заниматься медициной в соответствии со всеми правами и привилегиями, которыми наделен ученый врач. Наконец, ты получишь специальную охранную грамоту с моей печатью. Она будет тебе защитой от конфискации имущества, от произвола полиции или солдат, так же как и от всякой необоснованной судебной акции. Если же ты не сумеешь вылечить моего сына, я предам тебя суду святейшей инквизиции с обвинением в чародействе и союзе с дьяволом, и ты на площади будешь посажен на кол и перед всем народом заживо сожжен.

Макарио побледнел, но не проронил ни слова.

— Хорошо ли ты понял все, что я сказал тебе?

— Да, ваше высочество, — ответил Макарио, слегка содрогнувшись, и неловко поклонился.

— Ну, а теперь я сам проведу тебя к моему больному сыну.

Они вошли в покои принца.

Мальчик раскинулся на легкой кроватке благородного дерева. Когда Макарио остался один на один с мальчиком, он увидел своего тощего партнера: тот стоял у изголовья постели.

Оба они, Макарио и Костлявый, не перекинулись друг с другом ни единым словом с тех пор, как вместе угощались жареным индюком. Макарио никогда не обращался за одолжением к своему куму, никогда ни одного человека, которого хотел взять Костлявый, не попросил оставить в живых. Даже двух внучат уступил он безропотно своему бывшему гостю.

— Уступи мне мальчишку, — взмолился Макарио, — уступи ради нашей старой дружбы! Никогда я не просил у тебя об одолжении, ни о малейшем одолжении за половину индюка, которую ты с таким удовольствием ел, когда так нуждался в пропитании. Ты все давал мне по доброй воле. Уступи мне мальчишку! Ради моей дорогой, верной, преданной, горячо любимой жены. Ты ведь знаешь или можешь по крайней мере представить, что для христиан означает, если кого-нибудь в их роду при всем народе сжигают живьем на колу. Пожалуйста, уступи мне мальчишку! Я и не дотронусь до богатств, что сулят мне за его исцеление. Я был бедняком, когда ты меня нашел в лесу, и был на свой лад счастлив. И я с превеликой радостью опять стану таким же бедняком, каким был тогда, и охотно опять буду рубить дрова, как в те времена, когда в первый раз встретился с тобою. Но заклинаю тебя всем на свете, уступи мне этого мальчишку!

Костлявый долго-долго смотрел на Макарио черными, бездонными глазницами. Словно он прислушивался к тому, что у людей зовется голосом сердца. Вероятно, ему было приказано забрать мальчика с собой. Его жестикуляция ясно выражала и сострадание к другу, попавшему в беду, и невозможность примирить чувство и долг. Он глядел на Макарио с глубоким состраданием к сочувствием. Наконец покачал головой, медленно, будто человек в великой печали. Он раскрыл свои бестелесные челюсти, и голос его прозвучал, точно стук узловатой дубинки по доске:

— Мне очень прискорбно, кум, но на сей раз я не сумею выручить тебя из беды. Поверь, редко мне приходилось огорчаться сильнее сегодняшнего. Я не могу иначе, я должен забрать мальчика.

Тут Макарио решительным движением схватил кроватку и одним взмахом повернул ее так, что его партнер оказался в ногах ребенка.

Но Костлявый, воспарив в воздухе, с молниеносной быстротой вновь возник у изголовья мальчика.

Еще раз Макарио повернул кроватку, чтобы поставить Костлявого в ногах, и опять тот в мгновение ока очутился у изголовья.

В неистовом азарте Макарио вертел, как колесо, постель больного, но всякий раз, останавливаясь перевести дыхание, видел бывшего сотрапезника в изголовье принца. И Макарио продолжал безумную игру, обманом надеясь отбить добычу.

Это беспрестанное вращение кровати, отторгнувшее у вечности не более двух секунд, вконец измотало старика. Инстинктивно схватился он за маленький потайной карман и обнаружил, что стеклянный флакончик с двумя последними каплями драгоценного лекарства вдребезги разбился во время неистовой игры. Значение этой утраты мгновенно дошло до него. Потрясенный, он чувствовал, как в нем гаснет последняя искра воли к жизни и надвигается пустота.

Он растерянно оглядел королевские покои, ему мерещилось, будто он пробуждается от кошмарного сна, который длился нескончаемо долго, может быть, целые столетия. И он осознал, что пришел его час и бессмысленно противиться судьбе. Глаза его блуждали по всей комнате и вдруг остановились на лице мальчика. И он увидел, что ребенок уже мертв.

Как дерево, подрубленное под корень, повалился он в изнеможении на пол. И распростертый бессильно, услышал голос того, с кем когда-то вместе пировал. Но на диво мягко звучал теперь этот голос:

— Еще раз, кум, благодарю тебя за половину индюка, что ты мне так великодушно даровал. На целую сотню лет тягостной работы восстановились тогда мои иссякнувшие силы. Твой индюк был действительно экстраординарный, если ты понимаешь это слово. Но знай, кум, в нынешнем твоем положении тебе не спастись от лютой казни на площади перед всем народом. У меня есть один только способ избавить тебя от этого. И я сумею защитить тебя от надругательств и бесчестья. Сделаю это ради нашей старой дружбы и еще потому, что ты всегда держал себя благородно, никогда прежде не пытался меня обмануть или перехитрить. Поистине ты жил, как достойный человек. Будь же счастлив, кум!

Жена Макарио очень встревожилась: ее муж вечером не возвратился домой. Наутро она созвала всех жителей деревни, чтобы они помогли ей разыскать Макарио. Она боялась, что с ним в лесу случилось что-то неладное и он не может без посторонней помощи добраться до дому.

После многочасовых поисков они, наконец, нашли его в лесной чаще, очень далеко от деревни, в такой глухомани, куда доныне никто не отваживался проникать в одиночку.

Он сидел на земле, удобно прислонившись к стволу могучего дуплистого дерева. Он был мертв. Широкая, блаженная улыбка застыла на его лице. Перед ним на земле были расстелены банановые листья, которые служили ему скатертью, и на них лежали тщательно обглоданные косточки половины индюка. Напротив, примерно на расстоянии в три фута, были совершенно так же расстелены банановые листья, на них виднелись очень чистые косточки второй половины индюка, сложенные так аккуратно, как это мог бы сделать лишь тот, кто вкушал свою трапезу с большим аппетитом и отменным удовольствием.

Как только жена Макарио заметила обглоданные косточки индюка, разделенного пополам, из ее печальных глаз полились горючие слезы и она сказала:

— Хотелось бы мне узнать, ах, как мне хотелось бы узнать, кто это был у него в гостях... Наверно, какой-то хороший, благородный и очень приятный гость, иначе Макарио не умер бы таким счастливым, таким бесконечно счастливым.
Tags: чтение
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments